"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

— Значит, процесс идет?
— Идет, конечно. И весьма интенсивно.
Я начал очень спокойно к этому относиться. Может быть, потому, что не обнаружил в себе радикальных изменений.
Обедал я тоже у себя. Голова кружилась меньше, но Олег Яковлевич запретил мне уходить.
Только после второго сеанса я почувствовал себя более или менее нормально.
— Все, — сказал Старицын, — можно идти играть в пинг-понг.
  
Было около половины восьмого, еще светло, так что пинг-понг вполне возможен.
— Только я должен вас предупредить, — добавил он. — Вам все равно скажут. Сегодня в Народном Собрании начались слушания об амнистии для вашего отца.
— Да?
— Угу. Так что зайдите, посмотрите.
— Я все равно голосовать не могу.
— Пока не можете. Но все материалы для вас доступны. Знаете, кто инициировал?
— Нет…
— Госпожа Ромеева. Так что считайте, что вы. Это после вашего интервью. Тема сразу вышла в топ. Бои нешуточные. Ройтман уже выступал.
— За или против?
— За, конечно. Кстати, очень интересное выступление, философское. О душе и личности. Я сам еще подробно не успел посмотреть, но посмотрю обязательно. Так, до одиннадцати отдыхайте, только поужинать не забудьте. А в одиннадцать я приду и прослежу, чтобы кольцо было на столе, а то, чувствую, вы сейчас уйдете в Сеть и не вернетесь.
До столовой я дошел с некоторым трудом, по стеночке. Но дошел. Мои знакомые уже были в курсе дела.
— Выступление Ройтмана просто прелесть, — сказал Илья. — О том, что личность есть иллюзия и не более. А говорить о вине и ответственности биохимических процессов в нейронной сети — это вообще идиотизм. Все равно, что наказывать миниплан за то, что он сломался и разбился вместе с пассажиром. Или наказывать больного за то, что у него рак. Тоже нарушения, только в другой системе организма.
— Ну, это все для меня слишком умно, — сказал Володя. — Я в душу верю.
И Махлин посмотрел на него тем особым взглядом интеллектуала, который означает: «Ну, что с тебя взять? Простой ты человек, Вовка, и малообразованный».
— Ну, организм — это вообще атомы и молекулы, — вспомнил Вова школьную программу, — но мы же не считаем, что человека нет, а есть только частицы.
— И как ты высказался? — спросил я Володю.
— Мы не имеем права высказываться, — ответил за него Илья. — Я сунулся, конечно, и там замечательная табличка вылезает: «По сведениям системы "Народное собрание", в настоящее время вы находитесь на лечении в Открытом Психологическом Центре. Будем рады вас видеть после окончания курса психокоррекции. Пока система доступна для вас в пассивном режиме: вы имеете право на просмотр всех дискуссий, материалов и решений, но не имеете права принимать участие в обсуждениях и голосовании».
— Понятно, — вздохнул я.
— Я могу сказать, как бы я проголосовал, — сказал Володя. — Понимаешь, там выложены фотографии детей, которые тогда погибли. Ты мне друг, а он твой отец, но, понимаешь, нельзя это прощать.
— Спасибо за откровенность, — сказал я. — Понимаю.
Махлин махнул рукой.
— Вова до сих пор не понял, что есть психокоррекция. Артур, ты прочитай выступление Ройтмана. Он там все очень здорово по полочкам разложил.
Я подумал, что Илья все же убил человека, и ему комфортнее считать себя безответственным набором биохимических реакций. Психологическая защита.
Играть в пинг-понг я не пошел, потому что завалился на кровать в своей комнате и ушел в Сеть.
Для меня система «Народное Собрание» выдала даже две «Замечательных таблички». Первая гласила, что я опознан как несовершеннолетний и посылала меня на молодежную секцию Народного Собрания, которая обладает правом совещательного голоса. Я вспомнил, что на моем восемнадцатилетии Хазаровский что-то говорил на эту тему. Тогда у меня не возникло ни малейшего желания искать политику еще и в Сети, она и так жила со мной под одной крышей в лице того же Леонида Аркадьевича.
Теперь я сунулся на молодежную секцию, и вылезла точно такая же надпись, как для Махлина.
Осталось смириться с пассивным режимом.
Выступление Евгения Львовича, равно как и все остальные, можно было смотреть, читать иллюстрированный текст и активизировать ментальный код. Я бы, наверное, даже посмотрел видеозапись, ради такого случая, хотя это, сами понимаете, для совершенных бездельников, кто время может бочками солить.
Времени у меня не было. Кольцо до одиннадцати.
И я выбрал м-код.
— Когда-то на заре человеческого общества, — вещал Ройтман, — возникла идея наказания преступников и понятие вины. По тем временам, это был важный эволюционный механизм, позволявший обществу защищаться. Сначала все было очень разумно. От провинившегося просто избавлялись: его изгоняли из племени. Психокоррекции тогда не существовало, а значит, не было другого рационального метода борьбы. По мере расселения человечества эта мера стала неэффективной, поскольку диких мест почти не осталось. Тогда система наказаний развивалась сразу в нескольких направлениях. Во-первых, появилась смертная казнь: человека изгоняли не из общества, его исключали из жизни. Решение радикальное, но для нас очень дорогое. Во-вторых, появились телесные наказания. Сейчас это выглядит жутким варварством, но надо заметить, что наши предки тогда впервые поняли механизм формирования контура кнута, хотя и твердили наивно о вине и каре. Телесные наказания были плохи, во-первых, тем, что излишни: человек зачастую считал себя не справедливо наказанным, а обиженным и оскорбленным. И, во-вторых, они не были жестко связаны с тем событием, за которое наступали. Вор, которого выпороли, мог считать, что эта неприятность случилась с ним не потому, что он украл, а потому, что не успел сбежать. В психокоррекции оба эти недостатка устранены.
В исламской традиции пошли немного другим путем. Вору отрубали руку, то есть отнимали у него возможность воровать дальше. Правда, сначала левую, как предупреждение, и правую, если только он попадался не в первый раз. Этот элемент в психокоррекции сохранен. Мы, как правило, стираем память о преступных умениях, если не считаем, что их можно употребить на что-то полезное для общества. Между прочим, без руки жить тяжело, а без умения скачивать деньги с чужих кошельков — вполне возможно. Большая часть общества, к счастью, так и живет. То есть цель у так называемого наказания, на самом деле одна: тем или иным путем не дать повториться преступлению, — резюмировал Ройтман. — Кара, сама по себе, — только средство для этого, а не цель.
И тут следовал кусок об иллюзорности понятия личности и абсурдности понятия вины.
— Теперь о случае Анри Вальдо, — наконец перешел к конкретике Евгений Львович. — Еще во время суда мы с Алексеем Тихоновичем сидели в зале, присутствовали почти на всех заседаниях и наблюдали за ним. Мы сразу поняли, что парень далеко не безнадежен. Он тяжело воспринимал эту историю, хотя очень старательно это скрывал. Говорил, о том, что сделал все, что ему вменяют, но не считает себя преступником. Он не преступник — он военнопленный. И суда нашего не признает, поскольку это суд оккупационных властей враждебного государства. И все это звучало очень красиво и убедительно, пока не начали показывать фотографии жертв, видео взрыва и его последствий, обезображенные трупы и выступления родственников. И тогда наш революционер смотрел в пол, бледнел и кусал губы.
Императрица связывалась с нами, интересовалась нашим мнением. Она была к нему сначала очень жестко настроена. А тогда еще теоретически существовала смертная казнь, хотя не применялась уже лет двадцать. Было понятно, что другого приговора здесь быть не может. «Алексей Тихонович, — спрашивала она Литвинова, — может здесь помочь ваша психокоррекция?» «Конечно, — отвечал Литвинов, — за год справимся. Парень раскаивается, это видно, но категорически не хочет в этом признаваться. Пока. Признается обязательно. Год работы».
  
Мы пытались уговорить его на психокоррекцию до приговора, но тщетно. Он был настроен умереть. И вполне принимал такую возможность, считал для себя естественной. Что тоже говорило о многом.