"Военные приключения-3. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Выждав, когда на перекрестке станет поменьше военных, я пошел вперед. Миновал тротуар, проезжую часть, еще миг — и я скроюсь в желанном сумраке боковой улицы. Но тут прямо ко мне подходит патруль. Их двое. На рукавах белые повязки с черной свастикой.
Останавливают и о чем‑то спрашивают. Боясь выдать себя произношением, я молча достаю удостоверение. Что еще у меня могут спрашивать, конечно документы!
Худой, с твердыми желваками на скулах, гитлеровец внимательно просмотрел все графы и задал мне длинный вопрос. Я понял его так: «Почему ты здесь? Твой полк на передовой. У тебя есть отпускной билет?»
Вопрос вполне естественный — полк воюет, а я почему- то слоняюсь здесь, в тылу.
Других документов у меня нет.
Как же это наши не догадались снабдить меня каким- нибудь командировочным предписанием!
Самое ужасное то, что я ничего не могу ответить. В этот момент я и по–русски‑то, наверное, говорил бы заикаясь, где уж тут объясниться по–немецки!
Я молчал, а патрульный все настойчивее спрашивал. Вокруг нас образовалось кольцо зевак, среди них много военных. Бежать невозможно. Это конец.
Я украдкой осматриваю окружающих. Ищу, кто покрупнее чином. Пока меня не обыскали и пистолет при мне, постараюсь подороже отдать свою жизнь.
Вдруг патрульный засмеялся. Он наклонился ко мне, принюхался и весело объявил:
— Да он пьян, скотина!
Я поразился — какое чутье у этого бульдога! Мы всего по стопке выпили с Николаем Марковичем за удачу.
Не знаю, удача это или нет, но обстановка на какое- то время разрядилась, пока принимают за своего.
Коли пьян, разговор короткий. Меня бесцеремонно поворачивают лицом в нужную сторону, говорят «ком!» и ведут в комендатуру.
Как хорошо, что не обыскали! Пистолет, будто напоминая о себе, постукивает по ноге. Я иду, слегка покачиваясь, как и полагается пьяному. Посматриваю вправо и влево. Зеваки постепенно отстают. Патрульные, посмеиваясь, разговаривают между собой, подталкивают, когда я иду слишком медленно.
— Ком! Ком! Шнель!
Я медлителен, внешне безразличен к тому, что происходит, а в голове у меня мысли мечутся. Надо действовать! Надо что‑то предпринимать! Если меня заведут в помещение, вое пропало, оттуда не уйдешь. А где она, эта комендатура? Может, вон там, где освещен подъезд?
Мы идем мимо двухэтажного дома, разрушенного бомбежкой. Внутри черно, оконные проемы без рам. Лучшего места не будет.
Я выхватываю пистолет, в упор стреляю в патрульных и, вскочив на подоконник, прыгаю внутрь дома. Слышу сзади отчаянные крики. Хлопают пистолетные выстрелы. Кто‑то торопливо стреляет мне вслед. Это, наверное, офицеры, оказавшиеся поблизости. Пули щелкают в стену. Любая рана для меня может оказаться роковой.
Делаю все автоматически, совсем не думая о том, что я когда‑то изучал приемы «обрубания хвоста». Останавливаюсь у стены за одним из поворотов и, как только выбегает первый преследователь, стреляю ему прямо в лицо. Второй, пытаясь остановиться, неистово машет рукой, но по инерции бежит на мой пистолет. Я стреляю в него и несколько раз — во мрак развалин. Потом выпрыгиваю из окна во двор и бегу к забору. Теперь преследователи залегли и будут искать подходы к тому углу, из‑за которого я стрелял. Они ведь не знают, что меня там нет…
Перемахнув через забор, перебегаю садик. Выглядываю из ворот на улицу, быстро перехожу и опять скрываюсь во дворе.
Так бегу по дворам, перелезая через изгороди. Устал… В тени сарая останавливаюсь перевести дух. Слышу вдали тарахтение мотоциклов и взвизгивание сирены. Это значит — меня ищут организованно, оцепляют весь район. Надо во что бы то ни стало успеть уйти из этого района.
Не отдохнув, продолжаю свой «бег с препятствиями». В одном из дворов женщина снимала с веревки промерзшее белье. Я молча прошел мимо, к воротам, а она с испугом смотрела на странного немца, который почему‑то лазит через заборы. Ближе к окраине не стало общих дворов. Здесь маленькие особняки, запертые калитки.
Я иду тихой улицей. По ней, видимо, не ездили — на середине лежит нетронутый снег. Погони не слышно.
Когда я вышел из города, было уже совсем темно. Ориентируясь по звездам, пошел на восток.
Я решил особенно остерегаться встреч, памятуя о том, что из города позвонили во все концы. Моя служебная книжка осталась у патруля, и теперь, конечно, установлено, что никакого Шуттера в 186–м полку нет.
Семь часов вечера. Быстро я проскочил город, даже заборы не помешали! В моем распоряжении полсуток темного времени. Этого вполне достаточно. Надо пробраться к своим и поскорее известить Николая Марковича, что все в порядке.
Размышляя, я подошел к развилке дороги. Столб с указателями подробно рассказывал, в какой стороне какие пункты и сколько до них километров. Одна из двух дорог была больше наезжена и уходила к лесу. Я выбрал ее, в лесу лучше маскироваться. Однако, подойдя к нему, я понял свою ошибку. Лес был полон звуков. Шумели моторы танков — их, видимо, прогревали, перекликались люди, трещали ветки. Я попытался обойти стороной этот оживленный участок и вскоре очутился на поляне. Снег здесь был утоптан. Это меня сразу насторожило. Я поспешил к поваленному дереву в конце поляны. Но, подойдя ближе, вдруг разглядел, что это не дерево, а ствол пушки. Поодаль стояла еще одна, и около нее, спиной ко мне — часовой.
Я повернул назад и только теперь услышал, как громко скрипит под сапогами снег. Пока не было явной опасности, скрип не слышался, а сейчас он резал слух.
Обойдя батарею, я двинулся на восток лесом. На карте в этом районе не было больших лесных массивов, поэтому я не боялся заблудиться.
Когда лес кончился, увидел первые вспышки ракет. Они были еще далеко. Но это говорило о том, что я вышел к траншейной системе. Здесь войска стоят плотнее, значит, и опасность увеличивается.
Дальше нужно было идти в маскировочном костюме, а его нет. Дерево, у которого я зарыл свой костюм, где‑то совсем в другом месте.
Как же я поползу в этой зеленой шинели? Ночью на белом снегу она кажется черной, и меня будет видно за километр. Нужно искать выход. Нельзя ли придумать что- нибудь? Но что может сделать один человек среди заснеженных полей, когда и шагу лишнего не ступить, потому что за каждым деревом и кустом подкарауливает враг… А выход все‑таки есть!
Я забрался в кустарник и разделся. Холод сковал тело железными обручами. Проворно надел брюки и куртку, а нижнее белье натянул сверху. Шинель пришлось бросить, на нее рубашка не налезала. Оглядев себя, с досадой отметил, что на снегу будут выделяться руки, ноги, голова. Руки и ноги, в крайнем случае, можно спрятать в снег, а вот как замаскировать голову? Я достал носовой платок, завязал концы узелками. Еще мальчишкой я мастерил такие шапочки. Костюм, конечно, получился не ахти какой, да что поделаешь!
Пошел «скачками» от укрытия к укрытию. Без помех пройдя около двух километров, наметил очередную остановку у развалин. Они были метрах в пятидесяти от меня. Перебежал и вижу, что это вовсе не развалины, а штабель боеприпасов, накрытых брезентом. В заблуждение ввели меня ящики, разбросанные вокруг.
Не успел я ничего больше сообразить, как перед глазами замаячила черная фигура часового. Он шел прямо к тому месту, где я залег в снег. Я взялся за ручку ножа. Надо попробовать все сделать тихо. Часовой приближался, пританцовывая. Он, видно, промерз сильно, карабин держал в обнимку, кепи натянул на уши, на ногах у него были огромные, словно плетеные корзины, соломенные боты. Он не дошел до меня, повернул к штабелю, поднял брезент и забрался под него греться. Из‑под брезента торчали ноги «бдительного стража», выше их округло выпирала голова. Очень хотелось треснуть чем‑нибудь по этой выпуклости. Но я сдержался. Пошел в сторону, оглядываясь на ноги часового. Нелепо обутые, они все время с ожесточением притаптывали снег у штабеля, пока я их различал.
Так я и продвигался то «скачками», то ползком, обливаясь потом, а порой и промерзая до костей, когда надолго приходилось замирать в снегу при внезапном появлении гитлеровцев. Наконец между мной и нейтральной зоной осталась одна траншея и проволочное заграждение. К этому времени я настолько устал и промерз, что почти не мог двигаться. Тело у меня было как деревянное, в голове теплилась одна–единственная мысль — выбраться за проволоку! Я ее уже видел, совсем рядом, но между нею и мной — траншея. А по траншее ходит гитлеровец. Он тоже промерз и поэтому громко топает.